В. В. Виноградов

ВОПРОС ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ СЛОВАРЕ РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА XVIII-XX ВВ.

(Виноградов В.В. Избранные труды. Лексикология и лексикография. - М., 1977. - С. 192-205)


I

Историческая семантика русского языка должна быть основой и опорой истории русского языка. Между тем пока еще нет устойчивых подготовительных работ для построения исторической семантики русского языка, еще не собран и не исследован необходимый материал для решения частных вопросов в этой области. Историческая грамматика и историческая лексикология русского языка находятся в жалком положении. С какой стороны ни подходить к ним - со стороны ли диалектов русского языка, со стороны ли стилей литературной речи, отовсюду открывается вид на обломки старых, обветшалых сооружений или на рассеянные груды беспорядочного, не приспособленного к делу сырья. Но есть такие задачи, на которые старое языкознание, в сущности, и не покушалось. Одной из них является создание исторического словаря русского литературного языка. Ни "Материалы для словаря древнерусского языка" И. И. Срезневского, отражающие более или менее полно лишь лексику сохранившихся древнерусских памятников XI-XIV вв., ни академический "Словарь русского языка", начатый под редакцией акад. Грота, резко изменивший свою физиономию под редакцией акад. А. А. Шахматова и оборвавшийся при его преемниках, не соответствуют по своему материалу и по приемам его обработки понятию об историческом словаре русского языка. Они и не ставили себе цели - воспроизвести основные этапы семантической истории каждого слова в русском литературном языке [1].
Между тем потребность в историческом словаре русского литературного языка была осознана очень давно - почти при самом зарождении русской лексикографической науки.
Мысль об историческом словаре русского литературного языка не вполне была чужда патриарху русского "корнесловия" акад. А. С. Шишкову. "Все находимые в священных писаниях, в летописях, в законах, в преданиях, в народных сказках и песнях самые старинные, хотя бы неупотребительные, но чистые славянские слова должно внесть в Словарь", - учил он [2]. Словарь "есть собрание и хранилище языка, из которого всякий писатель выбирай что ему надобно и всякий читатель узнавай что он знать желает" [3]. "Есть ли рассматривание слов во всяком языке нужно, то наипаче необходимо оно в нашем славенороссийском языке, толико обширном и, следовательно, требующем пространнейших исследований и определений. Без сего разум слов смешивается и теряется ясность выражений; ибо нет теснее связи, как та, которая существует между словом и мыслью" [4].
Однако в лингвистических концепциях Шишкова и всех русских академических лексикологов первой половины XIX в. историзм всегда был подчинен охранительной тенденции. По мнению же академического "Словаря церковнославянского и русского языка" (1847), "хранить язык - не значит ли приводить в стройную совокупность все его сокровища, разрозненные временем и местом, для приличного и отчетливого по мере надобности употребления?" [5]. На этой почве выросла традиция, дожившая до второй половины XIX в. [6], - "совмещать в одном словаре нынешний русский язык, старинный русский и церковнославянский" [7], помещать в словаре вообще слова, составляющие принадлежность языка в разные эпохи его существования - без всякой исторической перспективы. Стремление создать единый общерусский лексикон, сокровищницу русского языка, thesaurus linguae russicae, подавляло ростки мысли об историческом словаре русского языка.
Такой антиисторический метод обработки словарного материала не удовлетворял любителей и знатоков русской словесности. Представитель пушкинского поколения русской интеллигенции кн. П. А. Вяземский писал: "Жаль, что в наших словарях не приводят примеров различного употребления слов и выражений, какими являются они в разных литературных эпохах и у разных писателей. Наши словари - доныне более или менее полное собрание слов, а не указатели языка, как французские словари, по каким можно пройти почти полный курс истории французского языка и французской литературы" [8].
Вопрос о принципах построения словаря русского языка, о подготовке материалов для него, об исторических гранях его и о разных типах словарей в 50-60-е годы XIX в. разгорелся с новой силой в стенах Академии наук [9]. Он вызвал оживленные дебаты в Отделении русского языка и словесности, которое "пришло к убеждению, что нельзя в одном труде соединять, как было прежде, все периоды исторического развития языка". Спор о словаре обострил отношения между двумя идеологическими противниками - акад. И. И. Срезневским и акад. П. С. Билярским. Поклонник и знаток Вильгельма Гумбольдта, талантливый лингвист-самородок до сих пор еще недостаточно оцененный русской лингвистикой, П. С. Билярский выдвигает план создания историко-стилистического словаря русского языка. Он подчеркивает необходимость исторических исследований о русском литературном языке в духе "тех высших задач", какие указаны для филологической обработки всякого отдельного языка в известном "Введении" Вильгельма Гумбольдта. "Это направление, едва лишь обозначенное в современной филологической литературе особенным именем: Bedeutungslehre, имеет целью оценку образования языка по отношению к умственной жизни народа. Кроме общего стремления науки возводить факты к идеям, потребность разработки отечественного языка в духе этого направления живо чувствуется в преподавании, которое, естественно, должно сообщать ученикам не мертвые факты языка, а освещенные сознанием значения их законов" [10].
Выбранный в Академию с специальной целью - изучать русский язык нового периода - П. С. Билярский считал основным средством его изучения составление исторического словаря русского литературного-языка [11]. Критикуя лексикологические методы Срезневского (составление словаря "чисто механически, без сознания цели и употребления"), П. С. Билярский пишет: "Собственно говоря, и общий словарь древнего русского языка должен быть составлен не иначе, чтобы прямо быть пособием для истории русского языка" [12].
Стремясь проникнуть "в глубь" русского языка с методологией "высшего" (гумбольдтовского) направления филологии Билярский "затевает громадное предприятие - составление словарей к новейшим писателям, начиная от Ломоносова" [13]. Это был, по мнению Билярского, надежный путь к созданию исторической стилистики русского языка [14]. Биограф П. С. Билярского, акад. В. М. Истрин справедливо заметил: "Если бы Отделение русского языка и словесности в свое время поддержало мысль Билярского приступить к составлению словарей к новейшим писателям хотя бы и не в том виде, как предлагал Билярский в своем образчике, то мы имели бы теперь, несомненно, богатейший материал для составления истории русского литературного языка" [15]. Но тогдашняя Академия наук не оценила научных планов Билярского, и его замысел угас в зародыше.
Между тем сознание великой нужды в историческом словаре русского языка становилось все острее. П. А. Лавровский в своей статье "Замечания об особенностях словообразования и значения слов в древнем русском языке" убеждал в необходимости подготовлять материалы для исторического словаря русского языка: "Проследить все превращения внутреннего слова, пометить все переходы его от одного значения к другому, часто от грубо вещественного до высоко духовного, не значит ли прояснить постепенное изменение мыслительной способности народа, вообще его духовных сил, которое, в свою очередь, укажет на постепенное изменение и самой жизни... И любопытно, и полезно для науки составить подобный исторический словарь; необходимость в предварительных монографических словарях, которые должны служить для него материалом, потребует, конечно, не мало времени, но единодушная готовность к трудам, любовь к своему языку могут значительно сократить его" [16]. Однако характерно почти всеобщее убеждение русских филологов середины и второй половины XIX в., что из тех типов словаря, которые тогда признавались учеными за основные ("словарь для общего употребления", словарь литературный, т. е. нормативно-стилистический, и словарь филологический, т. е. историко-этимологический), прежде всего необходима работа над подготовкой словаря для общего употребления [17].
После акад. И. И. Срезневского [18] вопросами исторической лексикологии древнерусского языка с успехом занимался акад. А. И. Соболевский [19]. Он же собирал материалы для исторического словаря древнерусского языка XV-XVII вв. Под его руководством работала (с 1925 г.) в Академии наук особая Комиссия по собиранию словарных материалов древнерусского языка. После смерти акад. А. И. Соболевского это дело продолжалось, во главе его стал проф. Б. А. Ларин, который опубликовал "Проект древнерусского словаря" (1935).
В настоящее время этим научным предприятием руководит акад. С. П. Обнорский. В предполагаемый древнерусский словарь сначала должен был "войти систематизированный материал но истории русской лексики с XV до второй половины XVIII в." [20]. Основная цель этого словаря - "разъяснить на большом, достоверном и хронологически определенном материале историю значений и фразеологического употребления слов в русском литературном языке и русских диалектах с XV по середину XVIII в. (насколько это позволяют наши источники), и притом так, чтобы создать надежное средство к изучению конкретного содержания сознания у разных борющихся классов русского средневекового общества не в статическом разрезе, а в их динамике" [21]. "Широко и тщательно должна быть представлена в словаре не только лексика, но и древнерусская фразеология, особенно идиоматическая, а также всякого рода языковые штампы" [22]. Этот "исторический словарь средневекового русского языка, освещающий историю вещей, историю понятий, вместе систорией слов, знаков", стремится быть также словарем стилистическим. Полнее всего в нем, по замыслу авторов, будут определены те значения слов, какие "в период XV-XVII вв. были самыми обычными, общеизвестными". Затем будут разъясняться и позднейшие значения - по данным истории культуры и по свидетельству источников. "Более глубокая историческая перспектива будет намечаться сопоставлением с фольклорно-диалектными материалами и сопоставлением с данными словаря акад. Срезневского" [23]. Уже из этого общего обзора намечаемого состава и строя древнерусского словаря видно, что если он будет когда-нибудь обработан и завершен, то в нем историк-лингвист найдет важнейшее пособие для научного построения истории древнерусского языка" [24].
"Установление состава слов и их значений в русском языке XV-XVIII вв. даст надежное средство для точной научной интерпретации текстов, - средство, необходимое для филологов и историков. Значительное количество хронологически определенных текстуальных примеров, сравнительные языковые материалы дадут важное пособие для лингвистических исследователей. Наконец, и историки материальной культуры Московской Руси получат важный сборник языковых источников, малоизвестных и еще меньше использованных в их работах... Этот словарь должен пролить свет на большую революционную эпоху - разложения феодализма и начала капиталистических отношений" [25]. Однако легко заметить, что материал русского литературного языка XVIII в. (до второй его половины) лишь одним своим краем войдет в этот будущий словарь. По заявлению редактора, промежуток времени от 1725 г. до 80-х годов XVIII в.. будет представлен лишь "мещанской, лубочной - "низовой" литературой и деловыми документами" [26]. Даже при широком охвате просторечных, мемуарных, юридических и исторических источников XVIII в. в древнерусском словаре, вопреки мечтам проф. Б. А. Ларина, "полного смыкания" его с академическим "Словарем современного русского литературного языка" произойти не может. Кроме того, стилистические категории русского литературного языка XVIII в. во многом качественпо отличаются от стилистических и жанровых норм средневековой русской письменности. Поэтому лексический материал XVIII в. в древнерусском словаре едва ли будет освещен с точки зрения возникающих в национальном русском литературном языке XVIII в. новых творческих тенденций и особенностей. Самая историческая перспектива в семантическом движении слова тут прозрачнее и глубже, чем в русском языке XV-XVI вв. Намеченные в "Проекте древнерусского словаря" принципы построения исторического словаря древнерусского языка с течением времени подверглись существенным изменениям. По новому плану "Словарь древнерусского языка" должен "охватить русские языковые источники с XI до второй половины XVIII в., причем по XVIII в. материал подбирается главным образом архаичный" (Инструкция словаря древнерусского языка. М., 1940). Таким образом, собранные И. И. Срезневским "Материалы для словаря древнерусского языка" включаются в новый словарь, а в отношении лексики XVIII в. вводятся большие ограничения. Точнее определяются исторические задачи, стоящие перед словарем. "Раскрытие истории слов не является задачей словаря" (стр. 3). Но материалы для истории слов систематизируются "во всех тех случаях, когда имеются достаточные данные для этого". Словарь лишь "подготовляет прочное основание для истории слов, т. е. для исторического словаря русского языка". Этимологические указания на древнейший состав и образование слова не даются в словаре. "Иноязычные параллели приводятся только для освещения истории значений слова" (стр. 14). Ограничение историко-лингвистических задач сказывается и в принципах классификации значений слов, в приемах составления словарных статей. Словарная статья должна воспроизвести развитие значений в схеме, не искажающей подлинной истории слова, но она не должна превращаться в очерк по истории слова. "В большинстве случаев древнейшие значения слов или совсем не засвидетельствованы нашей письменностью или сохранились в единичных, исключительных примерах, главным образом, в идиомагических оборотах, или, наконец, в фольклоре и диалектах. Во всех этих случаях нельзя, конечно, выдвигать на первое место такое первоначальное, но почти позабытое, исчезнувшее значение слова" (стр. 19). "В тех случаях, когда филиация значений не ясна, или не бесспорна, первым значением следует считать наиболее обычное, общеизвестное для данного слова в древнейшую документированную пору его употребления" (стр. 20). Но "последовательность появления в письменности отдельных значений слова никогда не должно отожествлять или смешивать с историческим порядком возникновения этих значений. Во множестве случаев памятники XIII-XIV вв. сохранили более архаичные значения слов, чем памятники XI-XII вв., вследствие резко возросшего тогда влияния народного языка. Еще поразительнее многочисленные архаизмы языка XVII в., когда снова очень усилилось воздействие крестьянских говоров на литературный язык" (стр. 20-21). "История слова может был полнее вскрыта лишь путем привлечения и диалектно-фольклорных данных, и историко-культурных соображений. Однако в основу классификации значений слова... должен быть положен порядок смены господствующих употреблений слова в литературном языке за феодальный период" (стр. 22) [27].
Таким образом, будущий "Словарь древнерусского языка" явится только фундаментом исторического словаря русского языка XI-XVII вв Лексика же XVIII в. не найдет широкого отражения в этом словаре, а ее новые оригинальные пласты и значения даже вовсе не войдут в "Словарь древнерусского языка".
Итак, проблема построения исторического словаря русского литературного языка XVIII-XIX вв. - особая, еще не затронутая проблема Она очень далека и от академического словаря современного русской языка [28]. Задачи этого словаря определяются такой формулой: "Словарь должен быть толково-историческим и нормативным; он должен охватить все богатство русского литературного языка с его лексикой и семантикой в пределах его развития от эпохи Пушкина и до наших дней; он должен явиться проводником правильного понимания социального значения слов русского языка и руководством к общепринятому употреблению слов и оборотов речи в их значениях и формах" [29].
Однако в замысле этого словаря принцип историчности целиком подчинен задаче современной языковой нормализации. "Современность, - пишет В. И. Чернышев, - для нас основное понятие и главная задача, историчность - второстепенное и вытекающее из него положение" [30]. "Принцип нормативности подчиняет себе интересы истории языка. Нам прямо невыгодно укреплять в памяти и сознании читателей отжившие формы языка и нами принято все исторические справки давать в минимально кратком виде в конце словарных статей, где помещается справочный отдел словаря" [31]. "При ограниченном объеме нашего словаря нет возможности показывать историю употребления слов на примерах". Итак, ясно вырисовывается план нормативного словаря современного русского литературного языка с очень скромными историческими справками, которые, в общем, почти не выходят за пределы пушкинской эпохи. "Некоторые уклонения в глубь предшествующей Пушкину эпохи, - пишет В. И. Чернышев, - для нас могут быть оправданы только историческими соображениями, например, показаниями длительности жизни слов и оборотов речи или начала их возникновения в ближайшую к Пушкину литературную эпоху".
В позднейшей информации об Академическом словаре русского литературного языка ("Изв. АН СССР, ОЛЯ", 1940, № 3) совершенно отсутствуют указания на принцип историзма и еще более решительно подчеркиваются нормативные задачи словаря: "Словарь, не сходя с научных позиций, должен служить практическим нуждам нашего времени и потому он должен быть последовательно нормативным и представлять собой руководство и образцы правильного употребления слов русского языка в отношении их формы, изменений значения, слогоударения, синтаксических сочетаний и фразеологических оборотов". Отбор слов производится на основе живого современного словоупотреблепия. Вообще же "Словарь современного русского литературного языка" опирается на произведения новой русской литературы от Пушкина до наших дней. "При этом словарь должен с необходимой полнотой отражать политическую жизнь страны Советов, представляя лексику и фразеологию, созданную и принятую в письменном и разговорном литературном языке эпохи диктатуры пролетариата, в условиях советского строительства и нового, социалистического производства". В связи с такой отчетливой ориентацией на современный русский язык находится и принцип группового расположения слов. В "Словаре современного русского литературного языка" слова объединяются по "гнездам", но более дробным, чем в словаре Даля. "И система построения словаря принята потому, что словарь всякого языка вообще есть не перечень входящих в него слов, но система словоупотреблений, связанных по происхождению и значению".
Из этих сопоставлений нетрудно видеть, что вопрос об историческом словаре русского литературного языка XVIII-XIX вв. до сих пор еще остается не вполне ясным и очень далеким от практического его разрешения [32]. Любопытно, что в 1927 г. акад. В. М. Истрин, подводя итоги работы над Словарем в Академии наук и намечая перспективы дальнейшего исследования, ставил перед русскими лексикологами следующие четыре основных задачи:
1) Пополнять Академический словарь русского языка, включающий в себя материалы по литературному языку XVIII и XIX столетий, добавлениями, которые "будут наглядно представлять современные изменения языка в связи с изменениями в структуре общества и в материальной и духовной культуре его".
2) Составлять время от времени, например, два раза в столетие "Словарь литературного языка данной эпохи". Этот словарь должен вобрать в себя "лишь слова в той или другой мере актуальные для литературно образованного общества определенного исторического периода". "Словарь подобного рода имел бы крупный научный интерес, представив литературный язык как ряд существующих (сосуществующих? - В. В.) диалектов - жаргонов, как активных, так и пассивных, образующих, однако, единое целое". "Два последовательных подобных Словаря наглядно показали бы все те изменения, которые произошли в словаре литературного языка за тот или иной промежуток времени: нарождение новых слов, новых значений, отмирание слов или некоторых их значений и, особенно, передвижения слов или отдельных их употреблений из одного стиля в другой".
3) Подготовить идеографический словарь русского языка "наподобие имеющихся аналогичных словарей на главных европейских языках, но, конечно, в ином масштабе и по иному плану. Здесь, вероятно, нашел бы себе разрешение и вопрос о синонимическом словаре русского языка" [33]. 4) Работать над составлением "словарей к произведениям отдельных русских писателей" [34].
Таким образом, и в этом интересном очерке "грандиозных" (по выражению акад. Истрина) задач русской лексикологии на ближайшее столетие вопрос об историческом словаре русского литературного языка XVIII- XIX вв. даже не поднимается.

II

Акад. А. А. Шахматов глубоко и точно выразил внутреннее содержание истории русского литературного языка в такой сжатой формуле: "История русского литературного языка - это история постепенного развития русского просвещения". Роль исторического словаря литературной речи в создании этой историко-лингвистической концепции умственного, культурного и, в частности, художественного развития русского общества. лучше всего определяется таким афоризмом великого русского поэта В. А. Жуковского: "Всякое слово, получающее место в лексиконе языка, есть событие в области мысли" [35].
Исторический словарь русского литературного языка XVIII-XX вв. должен воспроизвести громадную, складывающуюся из тысяч звеньев цепь таких "событий в области мысли". Но этого мало: он заложит твердые основы исторической семантики русского языка, он поможет открыть закономерности в историческом движении русского народно-языкового творчества.
При изучении конкретной истории отдельных слов и выражений обнаруживаются те разнообразные ручьи и потоки, которые с разных сторон - из глубин народной жизни и устного народного творчества, из быта и культуры разных социальных слоев общества, из разных областей профессионального труда - несут новые формы выражения и выразительности, новые мысли и предметы, новые слова и значения в море литературного языка. В этой широкой картине исторически изменяющихся словарных взаимодействий разных стилей литературной речи с живым народным языком, его этнографическими, классовыми и социально-профессиональными говорами, с диалектами городского языка, с языком науки и техники, историк-лингвист найдет точные законы исторической перспективы.
Лингвистический анализ происхождения и семантических изменений слов, фраз, идиом разносторонне и глубже откроет международные связи русского языка. В русском разговорном слове роздых обнаружится соотношение с немецким Rasttag, которое вошло в военный русский язык Петровской эпохи; из-под книжно-публицистического слова животрепещущий проглянут и торгово-мещанское животрепящий и французское palpitant и т. п.
В процессе накопления исторических фактов выяснятся основные пути международных путешествий, связей и скрещений русской лексики и фразеологии, обнаружатся социально-исторические причины таких семантических отношений. Вместе с тем наблюдения над семантическими изменениями, связанными с переходом слов и фраз как из одного языка в другой, так и из одного диалекта или стиля в другой, помогают тоньше и яснее понять историю стилей русского литературного языка - на фоне сравнительной истории других языков (например, западноевропейских) и на фоне исторической диалектологии и исторической лексикологии самого русского языка.
Кроме того, описание различных условий и мотивов возникновения и семантического изменения слов, идиом и фраз прольет яркий свет на общую проблему языка и мышления [36].
В свете этих новых принципов лингвистического исследования и понимания самый лексический и фразеологический состав современного русского языка представится в более дифференцированном и стройном виде. Нормы стилистической оценки явлений современной речи в необходимых случаях получат историческое обоснование. Выплывающие на поверхность современной литературной речи жаргонные слова и выражения подвергнутся суду истории, который может определить социальные пределы и общественную ценность присущих им семантических возможностей. Примером может служить распространившееся в современном внелитературном просторечии жаргонное выражение "на ять" в значении: прекрасно, как нельзя лучше. Несмотря на остроту своей экспрессии, оно лишено интеллектуальной ценности и окрашено ярким колоритом вульгарного безвкусия. История этого выражения, представляющего осколок жаргонной поговорки, может лишь подтвердить эту стилистическую окраску.
Выражение на ять вышло из жаргона мелкого чиновничества Н. С. Лесков в "Мелочах архиерейской жизни" так описывает стиль и дух канцелярии полицмейстера: "Здесь среди этих форменных людей, в которых, несмотря на всю строгость их служебного уряда, все-таки билось своим боем настоящее широкое русское сердце, шли тишком сметки на свойском жаргоне: "как тот нашего вздрючит, или взъефантулит, или пришпандорит?". Слова эти, имеющие неясное значение для профанов, для посвященных людей содержат не только определительную точность и полноту, но и удивительно широкий масштаб. Самые разнообразные начальственные взыскания, начиная от "окрика" и "головомойки" и окаи чивая непрактикуемыми ныне "изутием сапога" и "выволочкою", - все они, несмотря на бесконечную разницу оттенков и нюансов, опытным людьми прямо зачисляются к соответствующей категории, и что состаляет не более как "вздрючку", то уже не занесут к "взъефантулке" или "пришпандорке". Это нигде не писано законом, но преданием блюдется до такой степени чинно и бесспорно, что когда с упразднением "выволочки" и "изутия" вошел в обычай более сообразный с мягкостью века "выгон на ять - голубей гонять", то чины не обманулись, и это мероприятие ими прямо было отнесено к самой тяжкой категории, т. е. к "взъефантулке".
Филологическое изучение письменных памятников XVIII-XIX вв, и художественное понимание литературных текстов этого времени быстро двинутся вперед под влиянием исторического словаря русского литературного языка. Explication du texte найдет в нем крепкую опору. Язык классиков заблистает новыми красками для читателя и исследователя. В самом деле, ведь язык Пушкина - основоположника современной литературной речи - остается достаточно темным даже для современного пушкиниста во многих таких местах, которые при поверхностном восприятии кажутся не нуждающимися ни в каких комментариях.
Например, фраза из "Гробовщика" Пушкина, изображающая лицо переплетчика "в красненьком сафьяновом переплете", не может быть понята современным читателем во всем семантическом объеме без историко-фразеологических комментариев, без исторического словаря русской литературной речи. Рассказчик "Гробовщика" с неподражаемым комизмом и иронией повествует об окончании пира у сапожника Шульца: "Гости разошлись поздно и по большей части навеселе. Толстый будочник и переплетчик, коего лицо казалось в красненьком сафьяловом переплете, под руки отвели Юрку в его будку, наблюдая в сем случае русскую пословицу: долг платежом красен. Гробовщик пришел домой пьян и сердит". Подбор слов и образов в этом отрывке по-разному и с разных точек зрения изображает опьянение гостей. Описание внешности переплетчика выражает то же. Соответствующая фразеология, восходящая к языку Княжнина (в комедии Княжнина "Хвастун"), была включена в фонд "крылатых выражений" пушкинского времени. Так, Вяземский писал в своей "Старой записной книжке":
"Его лицо, краснокожее и расцветающее почками багровосиними, напоминало стихи Княжнина:
 
... ... лицо
Одето в красненький сафьянный переплет:
Не верю я тому, а кажется он пьет" [37].
 
Точно так же выражение из пушкинского "Бахчисарайского фонтана" язвительные лобзания:
 
Чей страстный поцелуй живей
Твоих язвительных лобзаний?
 
не может считаться вполне уясненным. Исследователи Пушкина наивно верят ироническому комментарию самого поэта, согласившегося под влиянием критики Вяземского отменить эпитет язвительный (Письма кн. П. А. Вяземского от 1-8 декабря 1823 г.) [38]: "Поставь пронзительных. Это будет ново. Дело в том, что моя грузинка кусается, и это непременно должно быть известно публике" [39].
В этом конкретном смысле укуса как будто легко истолковывает и родственное словосочетание - язва лобзаний в стихотворении Пушки "Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем":
 
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних содроганий.
 
Однако этот строй понимания вступает в острое противоречие со стихом "Душа тобой уязвлена" из стихотворения "В крови горит огонь желанья" (ср. у Радищева в "Путешествии из Петербурга в Москву: "Я взглянул окрест меня - душа моя страданиями человечества уязвленна стала"). Текстологическая справка в рукописи этого стихотворения удостоверяет, что вместо "уязвлена" Пушкин сначала написал "упоена". Между тем выражение "Душа тобой упоена" еще раньше было употреблено Пушкиным в "Кавказском пленнике":
 
Непостижимой, чудной силой
К тебе я вся привлечена;
Люблю тебя, невольник милый,
Душа тобой упоена...
 
Чем вызвана эта стилистическая замена "упоена" на "уязвлена"? Очевидно, тем, что слово уязвленный в значении "раненный любовью, упоенный, плененный" в сознании Пушкина более соответствовало народно-поэтическому, библейско-восточному слогу стихотворения: "В крови горит огонь желанья" (ср. в библейской "Песне песней": "уязвлена есть любовью аз").
Ведь слова упоение, упоительный, упоенный являются галлицизма (ср. франц. enivrement, enivrant, enivré) [40]. Они были принадлежностью французско-европейского галантного стиля эротической лирики и вносили диссонанс в экзотический примитивизм народной романтики "восточного слога". Трудно сомневаться в том, что на Пушкина в этом отношении повлияли критические замечания А. С. Шишкова. А. С. Шишков, противопоставляя русский народно-поэтический язык простых писателей языку современных русских поэтов западновоевропейской школы, в своих "Разговорах о словесности" писал: "Язык нежности их имел в себе также нечто особое от нынешнего. Они не говорили своим любовницам: я заразился к тебе страстью, я пленил себя твоими взорами, я поражен стрелою твоих прелестей, ты предмет моей горячности, я тебя обожаю и проч. Все это чужое, не наше русское. Они для выражения своих чувствований не искали кудрявых слов и хитрых мыслей, но довольствовались самыми простыми и ближайшими к истине умствованиями" [41].
В связи с этим А. С. Шишков берет на себя защиту "простонародных старинных выражений любви и нежности: "Мы ныне говорим: я пленился тобою, а в старину говаривали: я уязвился тобою" [42]. Воспользовавшись этими указаниями Шишкова, Пушкин оживляет старинное выражение и применяет уязвленный в значении "плененный, упоенный".
То же словоупотребление затем укореняется и в языке Вяземского: "В начале тридцатых годов... расцветала в Петербурге одна девица, и все мы, более или менее, были военнопленными красавицы; кто более или менее уязвленный, но все были задеты и тронуты" [43].
Можно думать, что и в слово язвительный Пушкин намеревался вложить значение "пленительный, упоительный, полный глубокой страсти, пылкий".
Конечно, понимание литературного текста зависит и от хорошего знания словаря самого данного писателя. Например, в языке ранних стихотворений Пушкина слово позор употребляется в своем старом, церковнославянском значении: зрелище. Так, в оде "Вольность" (1817):
 
Везде мечи, везде железы,
Законов гибельный позор
 
(т. е. зрелище гибели, разорения законов). В стихотворении "Деревня" (1819):
 
Друг человечества печально замечает
Везде невежества убийственный позор.
 
В поэме "Руслан и Людмила":
 
Но между тем какой позор
Являет Киев осажденный?
 
С начала 20-х годов это архаическое значение слова позор отмирает в пушкинском языке. И с этого времени Пушкин употребляет слово позор в современном значении: бесчестье, постыдное, презренное положение. Например, в стихотворении "Кинжал" (1821):
 
Свободы тайный страж, карающий кинжал,
Последний судия позора и обиды.
 
В стихотворении "Наполеон" (1821):
 
И Франция, добыча славы,
Плененный устремила взор,
Забыв надежды величавы,
На свой блистательный позор.
 
В стихотворении "Недвижный страж дремал" (1823):
 
Таков он был, когда с победным договором
И с миром и с позором
Пред юным он царем в Тильзите предстоял.
 
В поэме "Цыганы":
 
Что бросил я? Измен волненье,
Предрассуждений приговор,
Толпы безумное гоненье
Или блистательный позор.
 
В стихотворении "Дружба" (1825):
 
Что дружба? Легкий пыл похмелья.
Обиды вольный разговор,
Обмен тщеславия, безделья
Иль покровительства позор?
 
Ср. также:
 
И наконец на свой позор
Вперил он равнодушный взор.
(Из Ариостова "Orlando furioso", 1826).
 
Она забыла стыд и честь,
Она в объятиях злодея!
Какой позор!
("Полтава")
 
... Семью
Стараюсь я забыть мою -
Я стала ей в позор...
(Там же)
 
И другие подобные.
Таким образом, изучение индивидуального словаря пушкинского языка устанавливает хронологическую грань, за которую не переходит архаическое, славянское употребление слова позор как синонима позорище (зрелище) в языке Пушкина [44]. Это наблюдение важно для определения основных этапов и тенденции эволюции пушкинского языка. Но в широком русле истории русского языка этот индивидуальный факт приобретает глубокий интерес и выразительную силу лишь на фоне общей картины семантических изменений слова позор в русской литературной речи. Следовательно, и здесь подлинное историческое осмысление факта упирается в вопрос об историческом словаре русского литературного языка. Для его создания необходимо систематическое обследование литературных источников, необходимы исследования по семантической истории отдельных слов и выражений. Краткие очерки истории отдельных слов и выражений в русском языке XVIII-XIX вв. наглядно покажут разнообразие семантических процессов, характеризующих литературное развитие русского языка, и богатство того нового лингвистического материала, который может быть раскопан и обнародован историческим словарем русского литературного языка XVIII- XX вв.
 

Примечания

1. Акад. Я. К. Грот писал в предисловии к академическому Словарю русского языка (т. I, 1895, стр. XI): "Когда историческое развитие значений слова очевидно, то на первом месте объясняется древнейшее, а затем последовательные его изменения... Но, к сожалению, в редких только случаях определение развития значений так легко дается; большею частью оно составляет самую трудную задачу лексикографии, и приходится либо основываться на одних предположениях, либо довольствоваться одним разграничением различных значений, начиная с самого обычного в настоящее время и не принимая на себя решения вопросов о их постепенном переходе".

2. А. С. Шишков. Некоторые замечания на предполагаемое вновь сочинение Российского Словаря. "Изв. Российской Академии", кн. 1. СПб., 1815. стр. 21; ср. также: Ник. Ибрагимов. О многознаменательности и общем изменении слов. "Труды Казанского об-ва любителей отечественной словесности", кн. I. Казань, 1815; И. Ф. Калайдович. О словах, изменивших свое значение. "Труды об-ва любителей Российской словесности при Московском ун-те", ч. XVIII. М., 1820.

3. А. С. Шишков. Некоторые замечания..., стр. 24.

4. Там же, стр. 43 ("Опыт славенского словаря").

5. Словарь церковнославянского и русского языка, сост. Вторым отд. имп. Акад. наук, т. I, 1847, стр. I.

6. См. Словарь русского языка, сост. Вторым отд. имя. Акад. наук, т. I, 1891, стр. V, Предисл.

7. Словарь церковнославянского и русского языка..., т. I, стр. XII, Предисл.

8. П. А. Вяземский. Старая записная книжка, стр. 83.

9. См.: "Изв. имп. Академии наук по Отделению русского языка и словесности", 1853, т. I, стр. 207-233, 286-289, 334-341; т. II, стр. 10-15.

10. "Изв. Второго отд. имп. Акад. наук", т. IX, стр. 382.

11. В. М. Истрин. Письма к академику П. С. Билярскому. Одесса, 1906, стр. XXVIII,, XXXIII; ср. также: стр. 291-293, прим.

12. Там же, стр. 246, прим.

13. Там же, стр. XXXIII.

14. Там же, стр. 240, прим.; ср.: П. С. Билярский. Образчик филологического разбора языка новейших писателей (разбор первой строфы оды Ломоносова на взятие Хотина "Восторг внезапный ум пленил"). "Зап. Акад. наук", 1863, т. III; ср. рец. А. Д. Галахова. - ЖМНП, 1863, ч. 120, стр. 642-652.

15. Там же, стр. XXXIII.

16. П. А. Лавровский. Замечания об особенностях словообразования и значения слов в древнем русском языке. "Изв. имп. Акад. наук по ОРЯС", 1853, т. II, стр. 285; ср. также "Материалы для сравнительного словаря и грамматики", издававшиеся Академией наук в 50-е годы.

17. См.: И. И. Срезневский. О "Словаре церковнославянского и русского языка" 1847 г. - ЖМНП, 1848, ч. 12; Он же. Обозрение замечательнейших из современных словарей. "Изв. имп. Акад. наук по ОРЯС", 1855, т. III.

18. Ср. также: М. П. Погодин. Опыт исторического объяснения древних слов. "Изв. имп. Акад. наук по ОРЯС", 1853, т. II, стр. 328-341; см.: А. А. Котляревский. Древняя русская письменность. Опыт библиологического изложения истории ее изучения. "Соч. А. А. Котляревского", т. IV. СПб., 1895, стр. 363-369.

19. См., например: А. И. Соболевский. Лингвистические и археологические наблюдения. (1910-1912); Он же. Материалы и исследования в области славянской филологии и археологии. СПб., 1910.

20. Проект древнерусского словаря. Л., 1935, стр. 42.

21. Там же.

22. Там же, стр. 43.

23. Там же, стр. 51.

24. См. образцы толкования слов бой, двор, воровство в "Проекте древнерусского словаря"; ср. также: А. П. Евгеньева. История слова вор в русском языке. "Уч. зап. Ленинградского пед. ин-та им, А. И. Герцена. Кафедра русск. языка", т. XX. Л., 1939.

25. Проект древнерусского словаря, стр. 10.

26. Там же, стр. 6.

27. См. информационную заметку "Словарь древнерусского языка". "Изв. АН СССР ОЛЯ", 1940, № 3, стр. 139-141.

28. В Словаре русского языка под ред. акад. А. А. Шахматова ощущается тенденция к объединению и примирению лексикологических принципов Грота, Даля и "Словаря церковнославянского и русского языка" 1847 г. "Словарь русского языка по своему объему и своим задачам, -- писал акад. А. А. Шахматов, - приближается к толковому словарю живого великорусского языка Даля, отличаясь от него, главным образом, тем, что не исключает словарного материала из памятников XVIII в. В Словаре Даля впервые смешаны два языка - язык письменный и живой язык современных великорусских говоров. Это нисколько не умалило его значения как справочного руководства... Неудобства такого соединения устраняются тем, что все слова, принадлежащие областным говорам, с точностью относятся к той или другой местности... При большей части слов приводятся ссылки, указывающие источник, откуда эти слова внесены в Словарь; характер источника ясно определяет, насколько то или другое слово следует считать общеупотребительным, насколько то или другое выражение можно признать достойным подражания. В отличие от предыдущих трех выпусков (под ред. Грота. - В. Б.) здесь нашли место многие слова церковнославянские, а именно те из них, которые употребляются нашими духовными писателями или встречаются в русском переводе книг священного писания" (Словарь русского языка, сост. Вторым отд. ими. Акад. наук, т. II. СПб., 1907, стр. VII Предисл.).

29. В. И. Чернышев. Принципы построения академического словаря современного русского литературного языка. "Русск. язык в школе", 1939, № 2, стр. 50; ср. также. "Проект словаря современного русского литературного языка". М.-Л., 1938.

30. В. И. Чернышев. Принципы построения..., стр. 54.

31. Там же, стр. 55.

32. В сущности, лишь упор на принцип нормализации, лишь нормативность является новостью в этом плане современного Академического словаря по сравнению с академическим Словарем русского языка предшествующих редакций (если, конечно, оставить в стороне материал областного народного языка). Ведь и Словарь русского языка в понимании акад. Шахматова не чуждался историзма при объяснении слов. Академики Н. С. Державин и С. П. Обнорский так характеризовали принципы лексикологической работы Шахматова: "Словарь русского язык должен изображать язык в широкой исторической перспективе как язык нового времени, отчетливо дающий о себе знать, начиная с эпохи Ломоносова. Поэтому в историческом плане материалы словаря современного русского языка не должны ограничиваться свидетельствами языка одной данной поры, но должны заходить в прошлое, захватывая и XVIII в., этот период формирования языка нового времени... Широта материалов словаря сама собою привела к требованиям особого внимания к установлению значений слов и их оттенков, которые должны были определяться в исторической своей преемственности. Последнее обстоятельство вызвало необходимость богатой фактической иллюстрации значений слов и оттенков примерами из писателей, как и из живой речи, с таким предположением, чтобы эта живая иллюстрация свидетельствовала и об эволюции значений слова. В словаре должны были получить свое отражение в том же историчес аспекте все фразеологические и стилистические особенности живой речи" (Н. С. Державин и С. П. Обнорский. История и техника издания Словаря русского языка Академии наук СССР. "Вести. АН СССР", 1932, № 7). Таким образом, системная, случайная историчность оказывается устойчивой академической традицией в работе над словарем русского литературного языка.

33. Мысль об идеографическом словаре развивал В. И. Даль еще в 50-х годах ("Изв. имп. Акад. наук по ОРЯС", 1863, т. I, стр. 339-340),

34. В. М. Истрин. Работа над Словарем русского языка в Академии наук. "Изв. Академии наук", 1927.

35. Русские писатели о литературе, т. I. Под ред. С. Балухатого. Л., 1939, стр. 83.

36. См.: Л. В. Щерба. Опыт общей теории лексикографии. "Изв. АН СССР, ОЛЯ", 1940, № 3, стр. 116-117.

37. П. А. Вяземский. Старая записная книжка, стр. 209.

38. А, С, Пушкин. Письма, т, I. Под ред. и с прим. Б. Л. Модзалевского. М. - Л., 1926, стр. 60; см.: А. С. Пушкин. Полн. собр. соч., т. XIII (переписка 1815-1827 гг.). Л., 1937, стр. 80.

39. В "Словаре Академии Российской" (1822, ч. VI, стр. 1445-1446) указано в слове язвительный, между прочим, значение "могущий причинить язву", например: язвительное угрызение ядовитого животного; ср. у Пушкина: "покров, упитанный язвительною кровью" (Из Шенье); "белая язвительная пыль" ("Путешествие в Арзрум").

40. См. мою книгу "Язык Пушкина". М.-Л., 1935, стр. 237 и cл.

41. Разговоры о словесности. Сочинение Александра Шишкова. СПб., 1811, стр.

42. Там же, стр. 76.

43. П. А. Вяземский. Указ, соч., стр. 158.

44. Только в "Отрывке из литературных летописей" Пушкин употребляет слово позор несколько двусмысленно: "все простодушные обмолвки выведены на позор".