В. Адмони

СТИХИЯ ФИЛОСОФСКОЙ МЫСЛИ В ДРАМАТУРГИИ ШЕКСПИРА

(Шекспировские чтения. 1976. - М., 1977)


 
Когда вступаешь в мир шекспировской драматургии, оказываешься во власти двух стихий: стихии действия и стихии чувства. Переплетаясь и пронизывая друг друга, эти стихии овладевают читателем и зрителем и влекут его по всему течению шекспировской драмы, начиная от первых строк первой сцены и кончая финалом. Иногда действием становится само движение чувства, его нарастание и преобразование, а само действие, в свою очередь, порождает эмоциональную атмосферу драмы, реализуется в ней.
Но в шекспировской драме явственно обнаруживается еще одна стихия: стихия мысли. Герои Шекспира не только действуют и чувствуют, но и мыслят. Драма Шекспира не только динамична и эмоциональна, но и интеллектуальна. Совершая свои поступки, персонажи Шекспира рассуждают о них, оценивают, истолковывают, объясняют. И они склонны также оценивать, истолковывать и объяснять свои переживания. Это касается самых разных героев Шекспира: как злокозненного Яго, так и наивного Отелло, как красноречивого злодея Ричарда III, так и добродетельной, глубоко скрывающей свои чувства Корделии. Еще до того как она отказалась выразить Лиру меру своей дочерней любви, Корделия произнесла:
 
Нет, я не бедна -
Любовью я богаче, чем словами [1].
(I, 1)
 
А когда над ней уже разразился гнев Лира, она обращается к отцу, как бы анализируя и оценивая свой поступок. Таившая свои чувства, Корделия не скрывает своих мыслей:
 
Но, государь мой, если мой позор
Лишь в том, что я не льщу из лицемерья,
Что на ветер я не бросаю слов
И делаю добро без обещаний,
Прошу вас, сами объясните всем,
Что не убийство, не пятно порока,
Не нравственная грязь, не подлый шаг
Меня так уронили в вашем мненьи,
Но то как раз, что я в себе ценю:
Отсутствие умильности во взоре
И льстивости в устах; что в вину
Вменяется не промах, а заслуга.
(I, 1; перевод Б. Пастернака)
 
Мысль сопровождает все, что совершается в драмах Шекспира, не только комментируя происходящее, но и вмешиваясь в него. Мысль для Шекспира - это могучая сила, и он не знает ничего на свете, что было бы быстрее мысли:
 
Рассыльными любви должны быть мысли,
Они быстрее солнечных лучей,
Несущихся в погоне за тенями.
("Ромео и Джульетта", II, 5; перевод Б. Пастернака [2])
 
Осмысляя свои и чужие действия и чувства, персонажи Шекспира умеют не только точно и тонко описать и раскрыть их, но и осмыслить себя и своих партнеров, а также и весь мир, в котором они живут. Поступки и чувства людей, их конкретные частные судьбы они трактуют в свете общего течения жизни, всего ее устройства (или, вернее, неустройства). А на этом пути совершается и обращение шекспировских персонажей к самым общим вопросам бытия: в драме Шекспира присутствует и философская мысль.
Конечно, еще в античной драме персонажи подкрепляли свои речи и украшали их обращениями к общим истинам. Сентенции самого общего содержания представлены во всех поэтических жанрах - в том числе и в драме - на всех этапах их существования. Но у Шекспира это нередко не просто сентенции, отработанные и ставшие формулами общие места. О закономерностях бытия и человеческого существования персонажи Шекспира порой говорят так, что видно, как эти мысли у них возникают и складываются: перед нами оказываются не только результаты мысли, но и сам процесс ее формирования и реализации - даже если по своему содержанию эта мысль явственно заимствована из той или иной философской доктрины. Важно (и даже очень важно!), что для персонажей Шекспира эти мысли об общих вещах, как правило, не чужеродны, не взяты напрокат из чуждой для этих персонажей сферы существования, что эти мысли непосредственно сплетены, хотя порой и причудливо, со всеми другими мыслями этих персонажей - и не только с их мыслями, а также с их чувствами и с их действиями, со всем их существом. Вот Брут в "Юлии Цезаре" говорит о ходе вещей в жизни как о движении, подчиненном закону нарастания и спада:
 
В делах людей прилив есть и отлив,
С приливом достигаем мы успеха,
Когда ж отлив наступит, лодка жизни
По отмелям несчастий волочится.
(IV, 3; перевод М. Зенкевича)
 
Но эта фраза органически вплетена в рассуждение о том, следует ли республиканцам выждать или идти навстречу противнику, чтобы принять сражение.
Вот Лоренцо в "Ромео и Джульетте" противопоставляет природу и разум и подчеркивает силу разума:
 
Природа слабодушна и рыдает,
Но разум тверд, и разум побеждает.
(IV, 5; перевод Б. Пастернака)
 
Но эта фраза естественное завершение тех утешений, с которыми Лоренцо обращается к родичам Джульетты, когда они находят ее в мертвенном сне.
О соотношении между видимостью и сутью вещей, между сном и действительностью, между названием вещи и самой вещью говорят различные персонажи Шекспира. Так, Джульетта восклицает:
 
Что значит имя? Роза пахнет розой,
Хоть розой назови ее, хоть нет.
 
Но это восклицание естественно вкраплено в мучительные переживания Джульетты, связанные с тем, что юноша, которого она полюбила, принадлежит к враждебному роду, что его зовут Монтекки. Вот этот монолог полностью:
 
Лишь это имя мне желает зла.
Ты б был собой, не будучи Монтекки.
Что есть Монтекки? Разве так зовут
Лицо и плечи, ноги, грудь и руки?
Неужто больше нет других имен?
Что значит имя? Роза пахнет розой,
Хоть розой назови ее, хоть нет.
Ромео под любым названьем был бы
Тем верхом совершенств, какой он есть.
Зовись иначе как нибудь, Ромео,
И всю меня бери тогда взамен!
(II, 2; перевод Б. Пастернака)
 
В "Короле Лире" Эдмонд начинает свой монолог со слов, как будто имеющих характер общей декларации:
 
Природа, ты моя богиня! В жизни
Я лишь тебе послушен.
(I, 2; перевод Б. Пастернака)
 
Но именно исходя из этой мысли, Эдмонд обнажает все свои чувства и желания, намечая тем самым дальнейшее развитие действия.
В "Комедии ошибок" Дромио Сиракузский - правда, в комической гротескной форме - говорит об относительности течения времени: о том, что оно может пойти и обратно:
 
Оно банкрот: не может долга мгновению отдать.
Оно и вор к тому же: случалось вам слыхать,
Как говорят, что время подкралось, словно тать.
Если так и если пристав попадется на пути,
Как же тут не постараться хоть на час назад уйти?
(IV, 2; перевод А. Некора)
 
Но Дромио говорит это, сбитый с толку и напуганный тем, что его хозяина арестовали за долги.
Среди персонажей Шекспира есть, конечно, такие, в уста которых мысли с общим философским содержанием вкладываются особенно часто. Это прежде всего люди, добивающиеся тайной и преступной цели коварством, принужденные для этого мобилизовать все силы своего ума и найти обоснование своим действиям - такие, как Яго. Но что-то общее с людьми этого склада есть и у Кассия. Далее, это люди, стоящие как бы вне житейской суеты, наблюдающие жизнь со стороны, хотя при этом и играющие иногда важную сюжетную роль, как, например, монах Лоренцо. Наконец, это люди, которые видят жизнь не с ее показной стороны, а как бы с изнанки, в ее самом неприглядном обличье, и умеют подчас повернуть неожиданным образом течение мысли, - это простонародье, слуги, шуты. Но, как мы видели, философская мысль у Шекспира, все же не привязана только к этим видам персонажей, а может проявиться, например, и у Джульетты. На обладание философской мыслью Шекспир не накладывает никаких ограничений - ни социальных, ни профессиональных, ни возрастных, ни половых.
Все это не означает, что драма Шекспира полна пассажей с философским содержанием. Отнюдь нет. Они встречаются сравнительно редко. Стремительность развития действия и движения чувств умаляет возможность введения таких пассажей. Они ограничены, с одной стороны, преимущественно теми случаями, когда, как было показано, мысли об общих закономерностях бытия органически включены в течение мыслей и чувств самого конкретного содержания, непосредственно двигающих действие. С другой стороны, введению философских мыслей благоприятны такие сцены, которые выключены из напряженного развития действия, оказываются своего рода интермедиями, роздыхом. В целом, частотность фраз, содержащих философские, прямо сформулированные мысли, у Шекспира невелика. Но чрезвычайно существенно, что зато эти фразы разбросаны чуть ли не по всему обширному пространству шекспировских драм и что философская мысль составляет как бы некую подпочву драматургии Шекспира, выдвигаясь на поверхность, реализуясь в точном высказывании, когда это оказывается необходимым и когда условия композиции, ритма и т. д. позволяют это. В этом смысле философская мысль разлита по всей шекспировской драматургии, образует в ней специфический слой обобщенной мысли или вообще оказывается особой, хотя нередко и потаенной, потенциальной стихией, восполняющей ее другие стихии. С этой точки зрения "Гамлет" с его подчеркнутой и прямой философичностью оказывается отнюдь не чем-то случайным и изолированным в драме Шекспира, а лишь сгустком, сконцентрированным выражением одного из общих начал этой драматургии.
Стихия философской мысли в драме Шекспира - это одна из тех черт, которые особенно явственно связывают ее с эпохой, породившей Шекспира, - с Возрождением. Ведь все Возрождение, и особенно позднее Возрождение, XVI-XVII вв., отмечено обращением к общим вопросам бытия. Нарастающие и разражающиеся социальные кризисы, знаменовавшие развитие капитализма, вели к тому, что не только для небольшого круга избранных, но и для многих миллионов людей рушились привычные представления о мире и его закономерностях. Чаще всего это проявлялось, правда, в форме ломки и смены религиозных представлений, в борьбе идей, выдвинутых разными направлениями Реформации и Контрреформацией. Но сами эти идеи в той или иной степени затрагивали и общие проблемы философского характера, а затем в широких размерах здесь происходил и выход за религиозные, теологические рамки - ставились общие вопросы бытия, причем часто в традициях античной философии. Философская мысль - в различных, пусть иногда даже в причудливых формах - была в это время, таким образом, разлита так широко, как никогда прежде, стала достоянием народных масс, поистине демократизировалась. Глубоко знаменательно, что одной из популярнейших народных книг в XVI-XVII вв. становится книга о докторе Фаусте, о человеке с безмерно дерзкой мыслью. И хотя довольно скоро, в период феодально-абсолютистской реакции, после победы Контрреформации в части Европы и полного омертвения, закостенения Реформации в другой ее части, волна философской мысли в народе спадает, она оставила свои неизгладимые следы, в частности, в лучших произведениях литературы Возрождения, и прежде всего у Шекспира.
Таким образом, если в драме Шекспира об общих вопросах жизни и смерти, видимости и сути вещей может рассуждать любой персонаж, вплоть до слуг и могильщиков, то это не только щедрость драматурга, при удобном случае оделяющего своими мыслями всех своих персонажей, не только продолжение тех или иных старых фольклорных традиций, но и конкретное и правдивое, хотя отнюдь не фотографическое выражение приобщенности людей различнейших, даже самих "низких" по тогдашним понятиям сословий и профессий к философской мысли.
К каким бы жанрам позднего Возрождения мы ни обратились, мы найдем у крупнейших писателей разных стран эту стихию философской мысли, рассредоточенную по различнейшим персонажам. Для Сервантеса и Лопе де Вега, для Рабле и Гриммельсхаузена философские сентенции и философские рассуждения естественны в устах любого из их героев. Но именно у Шекспира проблематика общих вопросов бытия особенно глубоко, хотя и тонко, ненавязчиво пронизывает всю ткань его великих произведений и является одной из тех стихий, без которых эти произведения не были бы столь великими.
 

Примечания

1. Цитаты из Шекспира, за немногими исключениями, даны по изд.: Уильям Шекспир. Полное собрание сочинений в восьми томах М, 1957-1960.

2. Цитаты из "Ромео и Джульетты" даны по изд.: В. Шекспир. Трагедии. Сонеты. М., 1968.